Старец Силуан был человек удивительно нежного сердца, умиленной любви, чрезвычайной чуткости и отзывчивости на всякую скорбь и страдание, при полном отсутствии болезненной женской чувствительности. Постоянный, глубокий духовный плач никогда не впадал в слезливую сентиментальность. Неусыпная внутренняя напряжённость не имела и тени нервозности. Достойно немалого удивления великое целомудрие этого мужа при его столь могучем и сильном теле. Он крепко хранил себя даже от всякого помысла не угодного Богу, и не смотря на это, совершенно свободно, ровно и непринуждённо, с любовью и мягкостью общался и обращался со всеми людьми независимо от их положения и образа жизни. В нем не было и тени гнушения даже нечисто живущими людьми, но в глубине души он скорбел об их падениях, как любящий отец или мать скорбят о преткновениях своих нежно-любимых детей. Искушения он встречал и переносил с великим мужеством. Это был человек вполне бесстрашный и свободный, но вместе с тем в нем не было и намёка на дерзость. Бесстрашный, он перед Богом жил в страхе: оскорбить Его хотя бы помыслом дурным - он действительно боялся.
Большого мужества, он в то же время был исключительной кротости. Мужество и кротость - какой редкое сочетание. Старец был человек глубокого подлинного смирения, смирения и перед Богом и людьми. Он любил отдавать предпочтение другим, любил быть меньшим, первым приветствовать, взять благословение от носителей священного сана, особенно епископов и игумена, но делал он это без всякого человекоугодия или заискивания. Он искренно почитал людей с саном и положением, или образованных, но никогда в нем не было ни зависти, ни унижения, быть может, потому, что он глубоко сознавал тленность всякого мирского положения, или власти, или богатства, или даже научных познаний. Он знал, "как много любит Господь Своих людей", и по любви к Богу и людям - он воистину ценил и уважал всякого человека.
Внешнее поведение сего мужа было очень простым, и в тоже время его несомненным качеством было внутреннее благородство, если хотите, аристократизм в наивысшем смысле этого слова. При общении с ним в самых разнообразных условиях человек даже самой тонкой интуиции не мог бы заметить в нем грубых движений сердца; отталкивания, неуважения, невнимания, позы и подобного. Это был воистину благородный муж, как может быть благородным только христианин. Старец никогда не смеялся до звука; никогда не говорил двусмысленно, не насмехался и даже не подшучивал над людьми. На обычно серьезно спокойном лице его иногда намечалась едва уловимая улыбка, не раскрывавшая губ, если только при этом он не произносил слова.
В нем не было гнева, как страсти; но при удивительной мягкости, редкой уступчивости и послушании у него была великая твердость сопротивления всему ложному, лукавому, гнусному, не прилеплялось к нему осуждение, пошлость, мелочность и подобное; здесь проявлялась его упорная неподатливость, но так, чтобы не оскорбить принесшего что-либо подобное, не оскорбить не только внешне, но, что главное, и движением совего сердца, потому что чуткий человек уловит и его. Достигал он это тем, что, молясь внутренно, оставался спокойным, невосприимчивым ко всему дурному.
Редкой силы воля - без упрямства; простота, свобода, бесстрашие и мужество - с кротостью и мягкостью; смирение и послушание - без уничиженности и человекоугодия - это был подлинно человек, образ и подобие Бога. Старец мог говорить просто, без малейшего тщеславия о вещах, выходящих за пределы человеческих норм. Если у слушателя была к нему вера, то через эту простую внешне беседу воспринимал он в доступной ему мере то вышеестесвенное состояние, в котором находился сам Старец. Невозможно не отметить одну замечательную черту в характере Старца, а именно о его отношении ко всякому несогласному и инакомыслящему. Самым искренним и глубоким было его желание понимать такового в наилучшем возможном смысле и не оскорблять в нем того, что для него свято. Он всегда оставался самим собою; он до последней степени был уверен, что "спасение во Христовом смирении", и в силу этого смирения он всей душей хотел понимать всякого самым добрым образом; в каждом человеке он чутко воспринимал его одушевлённость, его способность любить Христа.
Прекрасен мир, - творение великого Бога, но нет ничего прекраснее человека,
подлинного человека - сына Божия.
Большого мужества, он в то же время был исключительной кротости. Мужество и кротость - какой редкое сочетание. Старец был человек глубокого подлинного смирения, смирения и перед Богом и людьми. Он любил отдавать предпочтение другим, любил быть меньшим, первым приветствовать, взять благословение от носителей священного сана, особенно епископов и игумена, но делал он это без всякого человекоугодия или заискивания. Он искренно почитал людей с саном и положением, или образованных, но никогда в нем не было ни зависти, ни унижения, быть может, потому, что он глубоко сознавал тленность всякого мирского положения, или власти, или богатства, или даже научных познаний. Он знал, "как много любит Господь Своих людей", и по любви к Богу и людям - он воистину ценил и уважал всякого человека.
Внешнее поведение сего мужа было очень простым, и в тоже время его несомненным качеством было внутреннее благородство, если хотите, аристократизм в наивысшем смысле этого слова. При общении с ним в самых разнообразных условиях человек даже самой тонкой интуиции не мог бы заметить в нем грубых движений сердца; отталкивания, неуважения, невнимания, позы и подобного. Это был воистину благородный муж, как может быть благородным только христианин. Старец никогда не смеялся до звука; никогда не говорил двусмысленно, не насмехался и даже не подшучивал над людьми. На обычно серьезно спокойном лице его иногда намечалась едва уловимая улыбка, не раскрывавшая губ, если только при этом он не произносил слова.
В нем не было гнева, как страсти; но при удивительной мягкости, редкой уступчивости и послушании у него была великая твердость сопротивления всему ложному, лукавому, гнусному, не прилеплялось к нему осуждение, пошлость, мелочность и подобное; здесь проявлялась его упорная неподатливость, но так, чтобы не оскорбить принесшего что-либо подобное, не оскорбить не только внешне, но, что главное, и движением совего сердца, потому что чуткий человек уловит и его. Достигал он это тем, что, молясь внутренно, оставался спокойным, невосприимчивым ко всему дурному.
Редкой силы воля - без упрямства; простота, свобода, бесстрашие и мужество - с кротостью и мягкостью; смирение и послушание - без уничиженности и человекоугодия - это был подлинно человек, образ и подобие Бога. Старец мог говорить просто, без малейшего тщеславия о вещах, выходящих за пределы человеческих норм. Если у слушателя была к нему вера, то через эту простую внешне беседу воспринимал он в доступной ему мере то вышеестесвенное состояние, в котором находился сам Старец. Невозможно не отметить одну замечательную черту в характере Старца, а именно о его отношении ко всякому несогласному и инакомыслящему. Самым искренним и глубоким было его желание понимать такового в наилучшем возможном смысле и не оскорблять в нем того, что для него свято. Он всегда оставался самим собою; он до последней степени был уверен, что "спасение во Христовом смирении", и в силу этого смирения он всей душей хотел понимать всякого самым добрым образом; в каждом человеке он чутко воспринимал его одушевлённость, его способность любить Христа.
Прекрасен мир, - творение великого Бога, но нет ничего прекраснее человека,
подлинного человека - сына Божия.
Комментариев нет:
Отправить комментарий